Nummer: С какого времени ты живёшь в Берлине?

 

Irina:С 1992. Первый раз я приехала сюда в 1990, в связи с тем куском,

оставшимся от Берлинской стены, который превратился в

международный художественный проэкт East Side Gallery.

Меня тоже пригласили в нём участвовать. Эта часть стены у вокзада сохранилась

до сих пор, как памятник архитектуры города.

 

N.: Эта картина на стене стала довольно известна, не правда ли?

 

I.: Ну, известной, пожалуй, нет. Сейчас она вообще едва различима. Также я не могу сказать,

что я ей особенно горжусь. В то время, это было мне интересно,- сейчас нет.

( по странному совпадению именно её выбрала группа Pink Floyd

для своего шоу The Wall в Берлине в 1990. Этот концерт показывали и в России по телевизору.)

 

N.: Почему ты в 1992 опять оказалась в Берлине?

 

I.: У меня было здесь в то время несколько выставок. Потом во Франкфурте, потом снова в Берлине...

и в конце концов я в Берлине поселилась. Уже трудно и сказать почему, столько лет прошло.

Хотя, скорей всего потому что у меня наконец появилась мастерская, просто возможность работать.

 

N.: Есть ли разница между Москвой и Берлином, если говорить о художественной сцене?

 

I.: 90 ые были вообще довольно турбулентным периодом в России и многие художники были вынуждены

либо вообще сменить профессию, либо идти работать в рекламу, издательства. Многие уехали из страны.

 

N.: Так что, тогда было легче в Берлине остаться художником?

 

I.: Да. Много ли надо? Во первых, чтобы не мешали, во вторых, я платила за мастерскую всего 120 марок,

иногда получалось платить картинами. Во всяком случае мои художественные занятия не прекращались.

 

N.:Ты больше общаешься с русскими художниками здесь или всё же с немецкими?

 

I.: И с теми и с другими, отношения складываются не по нацональной принадлежности.

 

N.:Думаешь, можно сейчас легко догадаться кто из художников или дизайнеров откуда родом, я имею в виду по стилю работ?

 

I.:В большинстве своём,- нет. Вряд ли я смогла бы глядя на современный художественный объект сказать,

кто его автор, русский, немец или скандинав. Впрочем не моё намерение выяснять это.

Если есть талант, так это сразу же видно и остальное роли не играет.

Слава Богу, изобразительное искусство не нуждается в переводчиках.

 

N.:Но раньше ведь искусство из России (или СССР) имело свои отличия?

 

 I.: Ну да. Общество ведь было «закрытого типа», от этого и развитие в нём имело свои известные правила.

Странно, но это не всегда имеет только отрицательные стороны. Большинство художников,

представляющих русскую современную культуру,- развивались именно в советский период.

 

N.: Сейчас ты живёшь в Берлине. С Москвой у тебя сохранился контакт?

 

I.: Я бываю в Москве довольно часто. И в Петербурге тоже. Но бываю не редко и в других городах Европы.

У меня были выставки и во Франции, и в Англии...Свобода перемещения для меня исключительно важна.

Видеть, наблюдать, сравнивать...Мир перестал быть антропоцентричным,

он давно распался на бесконечное множество равнозначных центров. И это очень интересно.

 

N.: Последние 12 лет жизни на Западе, повлияли на твоё развитие как художника?

 

I.: Думаю, да, на художника влияет всё. Здесь, в Берлине, в 1993 я начала свою серию работ на Глобусах.

«Человек в мире, - мир в человеке» - микрокосмос это вообще основая тема народной поэзии во всех странах, я думаю.

Встречается и в религии и в философии от античности до наших дней. К этой универсальной идее

я постаралась приблизиться доступными мне средствами. «Глобус» как абсолютно гармоничная форма,

действительно имеет бесконечное множество возможных интерпретаций. Каждый из них - размышления о мире.

Что касается материалов, то я по прежнему предпочитаю классические ( бумага, холст, кам ень).

Просто потому, что они меня вполне пока устраивают. Я занимаюсь и мозаикой и фреской.

 

N.: Ещё раз вопрос по поводу развития. Ты училась в Москве?

 

I.: Да. Я изучала дизайн интерьера. Мой диплом был – занавес в кинозал. Но по профессии я никогда не работала.

Но возможность научиться работать в различных техниках у меня была. В то время, когда я закончила институт,-

пофессия Дизайнер существовала только в виде пресловутого анекдота.

До «Перестройки» был правда комбинат монументального искусства. Но я там не работала.

Так что пришлось некоторое время маркировать мебель нитролаком в одной большом московской строительной

организации, писать плакаты к праздникам и выпиливать головы Ленина из пенопласта, чтобы как-то денег заработать.

 

N.: Тебя вдохновляют работы других художников?

 

I.: Да. Конечно. Но в данный момент это работы древних художников, в большинстве своём не сохранившие имён авторов.

Безымянные фрески храмов, мозаики.- они восхищают меня сейчас больше всего.

 

N.: Как ты думаешь, перемены в политике в начале девяностых повлияли как-то и на художников?

 

I.: Думаю, что сейчас художники больше стали зависеть от рынка. В России мы этой ситуации почти не знали.

Западная система: Спрос- Предложение мне во всяком случае была не знакома.

Теперь знакома, но не приемлема по другим соображениям. Стараюсь концентрироваться на своих идеях,

не принимая во внимание мэйнстрим. Держусь от политики тоже по-дальше.

Если этим заниматься, - неизбежно окажешься слугой чьих-то интересов, а у искусства совсем другие задачи.

 

N.: Какие же?

 

I.: Ориентировать на добрые стороны бытия, вместо того чтобы преумножать уродство,скудоумие и жестокость.

Этого достаточно. Влиять на настроение людей, помогать верить, что жизнь имеет Смысл, есть Единство,

даже если его иногда и трудно заметить в хаосе. Этот смысл можно увидеть каждый, стоит лишь захотеть.

Довольно искусству пугать и шокировать людей, придумать нечто более шокирующее, чем уже в жизни есть, невозможно.

В этом смысле я придерживаюсь гуманитарного направления. Это не ново, искусство и прежде имело моральную основу.

Есть идеалы, разбивать которые опасно. Это сейчас пока не модная тема. Художники всё пугают и пугают и показывают ужасы.

На Kunstmesse кругом кровища, насилие, педофилические мотивы. Если есть «Предложение», значит есть и «Спрос».

И именно это пугает.

Искусство должно аппелировать к лучшим сторонам человеческой природы.

Мне предстваляется это очень важным, ведь оно играет метафизическую роль и художник – это тот, кто несёт ответственность.

Художник не может отделить себя от своей работы, сказать,- это лишь игра с кошмаром, а я – в стороне.

В связи с глобализацией, а она будет, конечно всё наростать, люди невольно чувствуют агрессию на своё собственное

мировоззрение, чувствуют беззащитность своего мнения, появляется защитная реакция свой мир защитить

от неизбежной вульгаризации.

 

N.: Как ты думаешь, сейчас больше художников из России приезжают в Берлин и наоборот?

 

I..:Не думаю. Работы художников – да, а сами художники по прежнему испытывают всё те же проблемы с визами и т. п.

Во всяком случае не так всё легко, как ездили раньше в Париж поучиться в 19 веке.

 

N.: А наоборот?

 

I.: Это не сложно, наверное если речь идёт о выставке. Но таких, кто бы там жил я не знаю.

Пока не наблюдается массовой миграции с запада на восток как это было в 18-19 веке в период политических катаклизмов на Западе.

 

N.: Можешь ли ты представить себя снова вернувшейся в Москву?

 

I.: Да. Мне не важно где жить, важна возможность работать.

 

N.:Над чем ты работаешь сейчас?

 

I.: Я делаю один объект для фильма швейцарской кинематографической компании.

Этот фильм полудокументальный, полухудожественный. Он о семье из глухой деревни в швейцарских Альпах,

по сути это история простой семьи, в начале 20 века отправившейся в Америку.

Мне заказали «семейный глобус.» Это иллюстрация того, о чём я говорила по поводу «защитной реакции»

в эпоху глобализации. То, что в последнее время действительно изменилось, так это контакт художника со зрителем.

Шок – это не контакт, а насилие, почти как удар по голове. Если в первый раз это работает, то в последствии

его избегают или же чувствительнось снижается. Я стремлюсь в своих работах к дружелюбной коммуникации.

 

N..А в чём причина, как ты думаешь, что контакт этот теряется?

 

I.: Художники стали эгоманами, вообразили себя пророками.

Допустим, приходя на выставки, я, как зритель, всё-таки хотела бы что-то найти такое,

что и меня волнует, найти ответ на мой внутренний вопрос. Я ничего не имею против видеоискусства,

но на мониторе вижу ногу, которая идёт и идёт... а в другой галлерее монитор окращен в один цвет,

и он к тому же ещё и не мой любимый. Контакт не происходит, а может этого художник и не хочет вовсе?

Обмен энергией и без слов возможен. Дидактика – метод науки. И если картину, объект, перформанс

необходимо долго объяснять,то стоит ли объяснять вообще? Однажды я присутствовала на открытии выставки

одной известной немецкой женщины-художника. Концепция зачитывалась в течении 40 минут.

Столь глубоко был сокрыт смысл происходящего! Произвезение изобразаительного искусства должно говорить

о себе само, это ведь общее правило искусства или? И в музыке так же.

 

N.: Что тебя волнует?

 

I.: Многое. Но из других жанров... История, на пример. Читаю и удивляться не устаю почему человечество всё время

одни и те же ошибки повторяет, словно одни и те же люди на свет рождаются вновь и вновь.

Жадность, зависть, жажда власти- катастрофа! И всё опять с начала. Что-то не так. Что? Ромулус, где брат твой Ремус?